Ещё один день оккупации Симферополя, всего лишь второй из почти 900, точнее - 894. Более 77 миллионов секунд, мигов страшных, тяжелейших, полных боли и борьбы, мужества и предательства, отчаяния и веры. Накануне, 2 ноября 1941-го, в город вошли фашисты.
За несколько дней до того секретарь Симферопольского горкома партии Серафим Мартынов говорил на митинге, чтобы не было паники. Серафим Владимирович стал комиссаром Штаба партизанского движения Крыма, к счастью, выжил в войну, а Симферополь потерял очень многое, материально восстановился потом, а вот морально, человечески - не восполняемо, почти в три раза тогда сократилось население. И это не те, кто из симферопольцев на фронте погиб, - в оккупации вечностью стали. Становились уже с 15 октября ежедневных вражеских бомбёжек, но горожане, хоть и понимая, что враг на Перекопе, надеялись. 30 октября их заверяли, что город не будет сдан, а на рассвете 31-го оставшиеся бойцы гарнизона отступили на Севастополь. Туда и наша газета, «Красный Крым» редактора Евгения Степанова, перебралась, выпустив первый номер в день оккупации Симферополя. И рассказывал фронтовой корреспондент Михаил Муцит, как враг долго не решался войти в опустевший город, но заслал диверсантов с автоматами, они засели на чердаках опустевших домов, в узких подворотнях и обстреливали, «устрашали» население. Кто-то из симферопольцев старался лишний раз не выходить; кто-то, что скрывать, радостно ждал немцев, наивно веря в их «цивилизованность»; кто-то разбивал стёкла в витринах магазинов, хватая выставленное там и на прилавках, кто-то выбирался на пепелища, надеясь найти что-то на запас. Пепелищ было немало - покидая город, власти приказали уничтожить здания крупных предприятий, чьи сотрудники вывезли оборудование в эвакуацию; продуктовых складов, в том числе и хлебозавода, где оставалась мука. Не понятно, почему людям не раздали, да ещё и охрану, вооружённую, выставили. Впрочем так не все поступали, к примеру, руководство швейной фабрики разрешило сотрудникам разобрать готовые изделия со склада, невывезенное оборудование - чтобы хоть как-то могли продержаться люди в оккупации.
«Симферополь замолк, погрузился в тишину. Перестали летать птицы и лаять собаки. Не слышно было ни одного голоса - люди спрятались по домам, осторожно выглядывая в окна. Грохоча металлом по булыжной мостовой, надвигались танки с чёрными крестами на броне. За танками, словно шакалы, пригнув головы и держа автоматы наперевес, появились немецкие солдаты. За несколько часов солнечный и весёлый Симферополь постарел, померк и принял удручающий вид». Это о
2 ноября 1941-го - запись из дневника Евсея Гопштейна. Евсей Ефимович - еврей, прятался в подполье дома знакомой. И ни она, никто, к счастью, не выдал, как часто поступали тогда с иными. Один из фашистских приказов был о казни за укрывательство евреев и коммунистов. Страх окутал Симферополь. Казнили за отказ сдать радиоприёмник, за спрятанную собаку, за не отданное имущество. Вещи горожан, даже личные, нательные, теперь принадлежали врагу - отбирали всё, врываясь в дома и накидываясь с плётками на хозяев. Собак стреляли - опасались фашисты их.
А радио в оккупации без надобности: шесть раз в день через уличные репродукторы, оставшиеся с довоенных времён, передавались фашистские вести, на немецком и русском. «Немцы всё время распускали слухи, якобы, что застрелился Клим Ворошилов и Иосиф Сталин, что сын Вячеслава Молотова добровольно сдался в плен. Расклеивали объявления с обещанием уплатить 10 тысяч за выдачу Алексея Мокроусова, командующего партизанским движением», - ещё из воспоминания Евсея Гопштейна. Сдача приёмников, ситуации с собаками и вещами, комендантский час, когда на улицах можно находиться только с 8 утра до 17 вечера; обязательные работы - приказы, за нарушение которых - казнь. Из деревьев виселицы сделали, у жертв табличка - «за укрывательство», «за грабёж», «за неподчинения», чуть позже - «за связь с партизанами», а то и без табличек - просто «развлекались» враги. И расстрелы публичные начались через несколько дней после оккупации - приказ был, что за каждого убитого немецкого солдата будет казнь полусотни симферопольцев. 6 ноября так казнили жителей улиц Полигонной, Братской и Выгонной, на Петровской балке, в облаве согнали, из домов вытягивали - «плата» за то, что немец погиб во время взрыва обоза на Полигонной. Ту самодельную бомбу взорвал патриот, решивший бороться с оккупантами. Мы не знаем, увы, имени его, судьбу: может, шагнул в ту облаву, а может, сражался до победы, до последнего. Патриотов немало было в Симферополе, одиночки и группы, вредили врагу, а у земляков поддерживали веру в освобождение.
Людей на Петровской балке расстреляли разрывными пулями, в затылок, а свидетелей ужаса, специально согнанных для устрашения, заставили потом стаскивать тела казнённых в балку, засыпать известью и землёй. И очень много таких балок, рвов по городу и в округе, известных, забытых: Красная горка, Курцовская балка, ещё верховья Петровской, Дубки, 10-й километр Феодосийского шоссе, свалка стекольного завода… Впервые в городе эти пули фашисты применили
2 ноября - в центре. Группа подростков на улице Карла Маркса с отцовскими охотничьими ружьями вышли против вражеских танков - город защищать. И вновь строки из дневника иного пожилого симферопольца Хрисанфа Лашкевича,
3 ноября 1941-го записал об увиденном накануне: «Бедные мальчики! Они так же, как и я, верили в победу Родины, иначе они не подумали бы о том, что надо выступать с оружием в руках. Так возле трупов и лежат их ружья, рассыпаны патроны. У убитых только по одной ране - на лбу или в сердце. Рана разворочена, немцы применяют разрывные пули. Разрывные пули лёгкую рану делают тяжёлой. Не убитый, а только раненный разрывной пулей, не только выбывает как боец, но на всю жизнь делается калекой». Мы не знаем, увы, имён тех ребят, патриотов, и имён иных, о ком записал Хрисанф Гаврилович: «Четыре тысячи человек немцы заперли на химзаводе, не дав им на ночь света. Пленные не могли лечь на пол, который был весь мокрый, и вот, чтобы определить, что это за жидкость разлита на полу, один пленный зажёг спичку. Жидкость оказалась разлившейся нефтью, она вспыхнула. По другой версии, в помещении находились баллоны с серной кислотой: один баллон свалили, и он разбился. Как бы то ни было, несколько трупов и много полуобгорелых калек»… Тех калек потом тоже добили враги; как и детвору, что по первому снегу лепила снеговика: рядом с ним поставили и… очередь по касательной автоматная.
Фашисты вошли с окраины Бахчиэль, в районе нынешней улицы Лермонтова. «Было около полуночи, - рассказывала читательница Варвара Тимофеевна, тогда девчушка с улицы Фруктовой. - Вдруг затрещали автоматные очереди, раздались окрики на незнакомом мне тогда, на немецком, смешавшиеся с женскими криками, детским плачем и лаем собак. А утром узнали, что Симферополь оккупировали: над одним из домов развевался флаг со свастикой - там жила семья моего одноклассника Гоши, их потом всех казнили, крымчаков. Флагом над их домом фашисты «отметили» первую победу: ночные выстрелы были в дедушку Петю, доброго и весёлого, он воевал с германцами в Первую мировую, награждён Георгиевским крестом, который никогда не снимал, даже с парторгом своего завода, говорили взрослые, из-за него спорил… Этот крест был у него на рубахе, залитой кровью: дедушка с охотничьим ружьём заступил дорогу фашистским мотоциклистам, что пытались забрать козу-кормилицу у многодетной вдовы тёти Маруси… Ружьё, переломленное, валялось рядом, оно памятное у дедушки - погибшего в первую войну с немцами брата Демьяна».
Павшие за родную землю: все их лики в отблесках Вечного огня, имена знает только Вечность… Наше настоящее их мужеством создано. Помним!
